— Все девчонки мечтают со мной переспать. Признайся, сестрёнка, ты ведь не исключение.
Он усмехнулся пьяно и качнулся к стене, отрезая мне единственный путь к лестнице. Я отступила на шаг и упёрлась лопатками в холодный дубовый шкаф. Дальше отступать было некуда, и он понимал это не хуже меня. Мы остались вдвоём на всём этаже. Внизу гремела музыка, звенели бокалы, кто-то заливисто хохотал над чьей-то шуткой, а здесь, в длинном коридоре с дорогими светильниками, не было ни души, кроме нас двоих. И этот человек меня ненавидел всем своим существом. Он давно пообещал устроить мне райскую жизнь, и обещание своё держал с упорством, которому позавидовал бы любой.
— Послушай, Даня, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, но он предательски сел на середине фразы. — Я в твои игры не играю. Мы же договорились. Ты меня не замечаешь, я не замечаю тебя. Так было всё это время, и всех всё устраивало.
— А иначе что?
Он шагнул ближе, и расстояние между нами съёжилось до ладони. От него тянуло коньяком, и я слишком хорошо знала этот запах, чтобы он не отозвался во мне старым, тошнотворным ужасом, от которого подгибалось что-то внутри.
— Брось, сестрёнка. Я прекрасно знаю, чего ты хочешь на самом деле. Все вы одинаковые, что бы из себя ни строили.
Его пальцы скользнули по краю моего платья, у самой ключицы, и я на секунду забыла, как дышать. Стояла, вжавшись спиной в шкаф, и думала только об одном: внизу полный дом гостей, важных, нарядных, чужих, а здесь, наверху, меня никто не услышит, даже если я закричу. Вот же мразь. Вот наглая, насквозь уверенная в собственной безнаказанности мразь, которой с рождения всё сходило с рук.
— Ты мерзавец, — выговорила я, и собственный голос показался мне чужим и слабым.
— А ты дрянь, которая корчит из себя святую невинность. — Он наклонился к самому моему лицу, и я увидела, какие у него злые, какие пустые глаза. — Скажи спасибо, что я вообще на тебя смотрю. В твоём положении другие были бы благодарны.
Я не успела ни вскрикнуть, ни оттолкнуть его как следует. Он навалился, впечатывая меня в стену всем телом, и в эту секунду я с ледяной ясностью поняла, что попала. Что приехала в этот мраморный дом нищей сиротой с младшей сестрой на руках и угодила прямиком в чью-то пасть. И что выбираться отсюда придётся самой, своими силами, потому что заступиться за меня свете больше некому. Ни мамы. Ни дома. Никого.
Где-то внизу со звоном разбился бокал, и кто-то расхохотался. А я стояла, считала про себя до десяти, чтобы не сорваться, и думала о маме. О том, как она когда-то расчёсывала по утрам свои длинные светлые волосы и говорила, что от судьбы не убежишь.
* * *
Мама всегда повторяла эту фразу, и я в неё не верила. Была твёрдо уверена, что человек сам кузнец своего счастья, что если очень стараться, если не опускать руки, всё рано или поздно сложится. И я старалась. Я тянула на себе дом, сестру, больную маму, тянула, пока хватало рук и пока не отнялись от усталости ноги. А судьба посмотрела на все мои старания сверху вниз и усмехнулась ровно так же нагло, как усмехался он сейчас, прижимая меня к чужой стене.
В тот вечер, когда меня впервые втолкнули в этот холодный ад с керамогранитом и хрусталём, я ещё не знала, что буду помнить его лицо долгими годами. Что научусь спать вполглаза, прислушиваясь к шагам в коридоре. Что научусь ненавидеть с той же силой, с какой раньше умела только любить.
А пока я просто стояла в чужом коридоре и держала спину прямо, как учила мама. Потому что внизу, в детской, под ночником в виде луны спала Малышка. И ради неё одной я была готова держать спину прямо хоть всю оставшуюся жизнь.
Он отстранился первым. Что-то в моём лице, в этой каменной неподвижности, его остановило. Он отступил, качнулся, нашёл рукой стену.
— Ещё поговорим, — бросил он и пошёл к лестнице, не оглядываясь.
Я дождалась, пока стихнут его шаги, и только тогда позволила себе сползти по дверце шкафа на пол. Колени не держали. Но я не плакала. Слёзы я приберегала для тех редких минут, когда меня точно никто не видел, потому что слёзы были последним, что у меня осталось своего, и тратить их перед этими людьми я не собиралась.
* * *
— А он какой, этот папа? Смешной? Или красивый? Или высокий?
Малышка смотрела на меня снизу вверх своими огромными голубыми глазами и теребила меня за рукав кофты. Малышкой её звали все вокруг, а на самом деле сестрёнку звали Натусиком. Она и была как Натусик: светлая, тёплая, без единой капли зла внутри. Настоящий ангелок, которому я, пока бьётся моё сердце, не дам узнать, какими подлыми и мерзкими бывают люди на этом свете.
Я притянула её к себе и зарылась носом в светлые волосы.
— Высокий. И, наверное, добрый. Сейчас познакомимся и узнаем.
Чужой дом. Чужие просторные комнаты, чужие голоса за стеной, чужая дорогая мебель, к которой страшно прикоснуться. Я держала сестру и думала, что ни за что на свете не отпущу её одну к этим незнакомым людям. Они чужие. Здесь всё чужое и враждебное.
— Ты с ума сошёл, эту девку с собой тащить! Кто она вообще такая? Пришей кобыле хвост!
Голос долетал из кабинета через приоткрытую дверь. Женский, высокий, с визгливыми нотками злости.
