— Гордеева Анна Михайловна? Откройте.
Я стояла на пороге в халате, с эмалевой кружкой в руке. Кофе остыл до температуры, при которой его уже не пьёшь, а только держишь. На лестничной клетке было пятеро. Двое в форме, трое в гражданском. Тот, что впереди, держал постановление.
— Откройте, пожалуйста, — повторил он. — У нас обыск.
Я отступила. Это было самое разумное, что я могла сделать в семь сорок утра, не дочитав до конца последний абзац своего же документа на рабочем столе.
Они вошли все сразу, как будто долго ждали в подъезде. Первый — невысокий, плотный, в сером пиджаке. На правой руке часы, старые, с потёртым корпусом. Лицо человека, который мало спит и давно не удивляется. Он коротко поднял на меня глаза, потом отвернулся к коридору. Коридор, кухня справа, рабочий стол прямо. Я почувствовала, как он этот стол увидел.
— Где Кирилл Андреевич? — спросил он.
— На Большой Морской. Он там ночует, когда у него ранние встречи.
— Не ночует, — сказал он. — Он у нас.
Я поставила кружку на тумбочку у двери. Так, чтобы её было видно. Это было важно — не выпустить кружку из рук, не уронить. Потом я сжала ладонь и разжала. Пальцы дрожали. Я смотрела на свои пальцы, как на чужие.
— Андрей Сергеевич Грач, старший следователь, — сказал он. — Постановление о производстве обыска. Подпишите на этой странице, что я вас уведомил.
Я расписалась. Подпись получилась как надо — ровная. Я тридцать лет смотрю на чужие подписи, а на свою — никогда не смотрела.
— Где ваш рабочий стол?
— Прямо.
Двое в гражданском пошли прямо, к столу. Грач остался в коридоре — стоял, разглядывал квартиру. Я разглядывала его: лет пятьдесят, нос когда-то ломали, плохо сросся. С таким следователем я ещё не работала.
— Анна Михайловна, я хотел бы пройти к столу. Сами понимаете.
— Понимаю.
Я провела его в кабинет. Кабинетом я называла угол гостиной с письменным столом, лупой, настольной лампой и тремя стопками папок. На стене — две репродукции и одна моя собственная фотография: Кирилл, я и Тимофей восемь лет назад в Финляндии. Я давно собиралась её снять и так и не сняла.
Грач постоял. Посмотрел на лупу. На лампу. На папки.
— Это, — сказал он, — рабочий стол человека, который смотрит на картины.
— Да.
— Двадцать лет?
— Двадцать два.
Он кивнул, как будто ему что-то стало понятнее. Что — я не знала. Потом обернулся к коллегам, которые уже стояли в кабинете с пакетами.
— Папки забираем все. Лупа, лампа — фиксируем, оставляем. Жёсткий диск, ноутбук — забираем.
— Ноутбук рабочий. Мне завтра отчёт сдавать.
— Отчёт, — сказал он, — теперь не вы пишете.
Что меня отстранят, я ещё не знала. Узнала из его фразы.
Он достал из папки список. Семь документов с моими подписями.
— Анна Михайловна. Вы эти бумаги подписывали?
Я взяла список. Прочитала. Названия выставок, экспертные заключения, два акта приёма-передачи. Даты с тринадцатого по двадцать третий год. Перечитала ещё раз.
— Одну подписывала. Эту, две тысячи четырнадцатого. Остальные — нет.
— Уверены?
— По бумагам — это моя подпись. По факту — не моя рука.
Он посмотрел. Я выдержала. Я не училась этому, я просто решила, что отвернуться сейчас означает — отвернуться навсегда.
— Запишем, — сказал он. — Сейчас оформим протокол.
Они работали быстро. К без четверти десять из кабинета вынесли коробки. Папки, диск, ноутбук, пара блокнотов. Фотографию я попросила оставить — стекло треснуло, но оно было давно треснутое.
— Анна Михайловна, мне нужно, чтобы вы сейчас рассказали, где и при каких обстоятельствах вы подписывали ту единственную бумагу, которую помните.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
— Хорошо.
Я налила себе ещё кофе. Грач смотрел, как я наливаю. Я думала: интересно, у него часы отцовские или просто старые. Я почему-то была уверена, что отцовские. Это профдеформация — я всё оцениваю: его это вещь или чужая, своя рука или чужая поверх.
— Я подписывала её в Эрмитаже, в кабинете, в августе. Бумага была подготовлена кураторской группой. Там стояла моя оговорка про происхождение. В печатной версии оговорка вычеркнута. Я этого не знала. Я подписала текст с оговоркой.
— Кто вычеркивал?
— Не знаю. Узнаю.
— Анна Михайловна. Вы понимаете, что эта одна подпись делает вас фигурантом дела?
— Понимаю.
— И говорите.
— Если не скажу я — скажут другие. Я предпочитаю первой.
Он молчал секунду. Потом записал. Я смотрела, как он пишет — медленно, перьевой ручкой. Параллельно работал диктофон. Он не доверял технике. И мне он не доверял. И себе, по-видимому, тоже. Это, в общем, разумно.
— Кирилл Андреевич остаётся под стражей. Передачи можно во вторник и пятницу.
— Хорошо.
— Анна Михайловна. Не уезжайте из города.
— Я работаю в Эрмитаже. Я никуда не уезжаю.
— Я обязан сказать. Подписку оформим позже, после допроса.
— Хорошо.
Они ушли в десять ноль семь. Я смотрю на часы в тяжёлые моменты — это привычка. Грач уходил последним. У двери остановился.
— Я с вами свяжусь.
— Я ждала.
Это вышло сухо. Я хотела сказать «хорошо», получилось «я ждала». Он кивнул и закрыл за собой дверь.
В прихожей пахло чужими пальто и одеколоном. Я открыла окно в кухне. С Большого проспекта несло мокрым асфальтом — за ночь прошёл дождь, я не слышала. Я стояла у окна минуту. Потом вернулась в коридор, взяла кружку с тумбочки и налила свежий из турки. Он был горячий и страшный.
