«21 апреля 1941 г.
С 1 по 19 апреля 1941 г. пограничными отрядами НКВД СССР на советско-германской границе сообщены следующие данные о прибытии германских войск в пункты, прилегающие к государственной границе в Восточной Пруссии и генерал-губернаторстве.
В пограничную полосу Клайпедской области: прибыло две пехотные дивизии, пехотный полк, кавэскадрон, артиллерийский дивизион, танковый батальон и рота самокатчиков.
В район Сувалки – Лыкк: прибыло до двух мотомехдивизий, четырех пехотных и двух кавалерийских полков, танковый и саперный батальоны.
В район Мышенец – Остроленка: прибыло до четырех пехотных и одного артиллерийского полков, танковый батальон и батальон мотоциклистов.
В район Острув-Мазовецкий – Малкиня Гурна: прибыли один пехотный и один кавалерийский полки, до двух артиллерийских дивизионов и рота танков.
В район Бяла-Подляска: прибыли один пехотный полк, два саперных батальона, кавэскадрон, рота самокатчиков и артиллерийская батарея.
В район Влодава – Орховок: прибыло до трех пехотных, одного кавалерийского и двух артиллерийских полков.
В район г. Холм: прибыло до трех пехотных, четырех артиллерийских и одного моторизованного полков, кавполк и саперный батальон. Там же сосредоточено свыше пятисот автомашин.
В район Грубешов: прибыло до четырех пехотных, один артиллерийский и один моторизованный полки и кавэскадрон.
В район Томашов: прибыли штаб соединения, до трех пехотных дивизий и до трехсот танков.
В район Пшеворск – Ярослав: прибыло до пехотной дивизии, свыше артиллерийского полка и до двух кавполков…
В те же районы, куда прибывали войска, доставлялось большое количество боеприпасов, горючего и искусственных противотанковых препятствий…
За период с 1 по 19 апреля германские самолеты 43 раза нарушали государственную границу, совершая разведывательные полеты над нашей территорией на глубину до 200 км.
Большинство самолетов фиксировалось над районами: Рига, Кретинга, Тауроген, Ломжа, Рава-Руска, Перемышль, Ровно».
(Из сообщения НКВД в центральные органы)
Он выхватил из ножен шашку, клинок тускло блеснул в свете электрических фонарей, гуляющие по аллее в ужасе шарахнулись, ужас был и на зелено-бледном лице милиционера, смотревшего на него. На ремне, сзади, у милиционера висела кобура, но то ли она была пуста, то ли милиционер забыл, что может вытащить наган и образумить человека, махавшего перед ним шашкой.
Да, так и двинулся вперед с шашкой – хрипло дыша, косолапя, бренча шпорами. Кровь стучала в висках, грудь распирало. Гнев слепил и толкал его, но чем он дальше продвигался, тем невернее становился шаг, его покачивало все сильнее.
У скрещения аллей кто-то выскочил из тени фонарного столба, дал ему подножку, и он грохнулся, выронив шашку. Попытался приподняться, нашарить ее, однако несколько человек навалились, скрутили руки. Он напрягал мышцы, бился, скрипел зубами, выкатывал белые от бешенства глаза. И вдруг расслабился, затих, процедил:
– Пустите…
– Дудки, бузотер! – сказал сочный бас. – Мы тебя еще повяжем!
Они ремнем связали ему руки за спиной. Поставили на ноги. Пошатываясь, он оглядел их: старший лейтенант и два сержанта, из Красной Армии, с нарукавными повязками, патруль. Из-за их голов выглянул милиционер, сказал скрипуче, с отвращением:
– Товарищи, он же ж вдребезину пьяный! И это пограничный командир! Первый раз встречаю такое…
Гнев отливал от головы, от сердца, и отрезвляюще засаднила мысль: «Мог зарубить!»
Старший лейтенант, обладатель сочного баса, подошел вплотную, расстегнул у него кармашек гимнастерки, вытащил документы, прочитал нараспев:
– Скворцов. Игорь Петрович. Лейтенант. – Повертел документы, повертел головой в нависшей на уши фуражке. – Ну что ж, поведем в комендатуру, там разберемся…
Но, прежде чем они двинулись, сопровождаемые уже набежавшей толпой, милиционер сказал вполголоса:
– Срам-то какой, пограничник…
И Скворцов подумал как-то вяло, отрешенно: «Это верно, срам. На весь округ срам…»
Он застонал, и все отошло, и перед глазами – книжный шкаф, за стеклом стопки книг, в углу комнаты – железный ящик, заменяющий сейф, на письменном столе – раскрытая пограничная книга. Он в канцелярии своей заставы, а не в львовском парке, будь неладны эти парки. Это был сон. Но, вместо того чтобы выдохнуть с облегчением, Скворцов закусил губу – не охнуть бы горестно, не выругаться бы, зло и безнадежно. Ибо то, что привиделось во сне, было с ним и наяву. Все до мелочей было, приснившееся, едва прилег на диван. Записывал в пограничную книгу свой выход на границу, за сутки намотался зверски, веки слипались, решил прилечь на пяток минут – и уснул. И увидел все, как оно происходило пять дней назад.
Если бы можно было переиначить, поступить по-другому… Нельзя. Сделанного не воротишь.
Скворцов повернулся на бок, диван заскрипел пружинами, одна из них уперлась в бедро, сломанная, колючая. Поглядел на окно: в белой стене оно глухо синело прямоугольником, из раскрытой форточки текла свежесть, будто сдобренная соловьиным щелканьем. Женя говорила: «Соловушки». А его называла: «Скворушка». Ах ты, Женя, Женя, из-за тебя и заварилось-то, ну не все, так многое. Скворцов не выдержал, вздохнул.
