Знаете, что самое паршивое в понедельниках? Не будильник, не пробки, не начальник с кислой рожей. Самое паршивое — когда понедельник решает, что ты недостаточно страдала, и подкидывает бонус.
Мой понедельник подкинул рыжую.
Но обо всём по порядку.
Борис орал. Так, словно его не в переноску засунули, а в камеру пыток для котов — если бы такая существовала, её стены были бы обиты ветеринарными прайс-листами. Семь килограммов рыжего презрения вибрировали на моих коленях, пока маршрутка подпрыгивала на каждой выбоине Сокольнического шоссе.
— Борис, хватит. Плановый осмотр. Двадцать минут.
Кот не поверил. Борис никогда мне не верил — в отличие от мужа, который верил всегда, или, по крайней мере, делал вид. Впрочем, это я потом поняла. Потом.
Клиника Светы пахла так, как пахнут все ветклиники мира: антисептиком, страхом и мокрой шерстью. Запах я знала наизусть, потому что Борис ходил сюда раз в полгода, и каждый раз вёл себя так, будто его ведут на расстрел. Кот обладал талантом превращать рутинный визит к врачу в спектакль — с драматическими паузами, арией негодования и финальным плевком в лицо ассистенту.
Зал ожидания был забит: такса с перевязанной лапой, бабушка с канарейкой в клетке, подросток с хомяком в кармане куртки. Свободное место нашлось между фикусом и стойкой с кормом для кастрированных котов — ирония, учитывая, что Борис именно таким и был.
Переноска стояла на коленях. Борис затих. Плохой знак — тишина у моего кота означала, что он планирует побег или месть. Или и то, и другое.
— Какой красавец! Рыжий?
Я подняла голову. Рядом села девушка — нет, явление. Длинные рыжие волосы, идеально уложенные, словно она шагнула прямиком из кресла стилиста. Маникюр цвета пыльной розы. Брови — два безупречных крыла, нарисованных рукой мастера, который берёт, наверное, столько же, сколько я зарабатываю за три перевода. Кашемировое пальто, под которым угадывалось что-то дизайнерское, и ботинки на платформе — из тех, что стоят как мой месячный гонорар.
Рядом с ней на полу стояла переноска для собаки. Маленькой. Модной.
— Рыжий. И невоспитанный.
— Ой, ну это же прям вайб! У меня тоже рыжий — той-пудель. Персик. Стрижка, витамины, всё как надо. Мой мужчина говорит — Персик стоит дороже, чем его продакшн-студия.
Она засмеялась. Громко, открыто, так что такса с перевязанной лапой дёрнулась.
Я улыбнулась вежливо. Продакшн-студия. Мало ли в Москве продакшн-студий.
— А вы к кому? К Светлане Борисовне?
— Ага, к ней. Нам порекомендовали. Самый лучший ветеринар в Москве, говорят.
— Это правда. — И это была правда: Света — лучший ветеринар, лучшая подруга и единственный человек, который может сказать мне в лицо, что я дура, и при этом я не обижусь.
Борис зашевелился в переноске. Запах антисептика проникал сквозь решётку, и кот выражал своё отношение глухим утробным рычанием — как маленький дизельный мотор.
— Фу, как тут пахнет, да? — Рыжая сморщила идеальный нос. — Мой мужчина говорит — ветклиники пахнут как больницы для бедных. Он смешной. Продюсер, а шутит как стендапер.
Продюсер. Ладно. В Москве тысячи продюсеров.
— Большая студия? — спросила я из вежливости.
— На Патриарших! Представляете? Прям в центре. Он говорит — Патриаршие для серьёзных людей, остальное для массовки. — Она опять засмеялась. — Он такой, знаете, с юмором. Но серьёзный. Властный. Когда заходит в комнату — все замолкают.
Мои пальцы нашли серебряное кольцо на безымянном. Тонкое, простое, без камней. Я носила его лет двенадцать — мамин подарок на двадцать девятый день рождения, купленный за копейки в переходе метро. Мама сказала: «Серебро — честный металл, Маринка. Не темнеет от вранья».
Кольцо провернулось. Раз.
— У него ещё сын, — продолжала рыжая, не дожидаясь вопросов. Она из тех людей, которые разговаривают, как дышат: безостановочно, с удовольствием и не замечая, что собеседник давно перестал дышать. — Пятнадцать лет, баскетболист. Прикольный пацан. Мы с ним прям подружились, он мне мемы скидывает, я ему — шмот нахожу. Он говорит, я клёвая.
Кольцо провернулось. Два.
Продюсер. Студия на Патриарших. Сын-баскетболист пятнадцати лет.
Совпадение. Должно быть, совпадение.
— А жена? — Голос прозвучал ровно. Удивительно ровно для женщины, у которой только что пересохло во рту.
— О, он разводится. Ну, типа, давно хотел, всё не решался. Она там переводами занимается, что ли. Переводчик. — Рыжая махнула рукой с безупречными ногтями, словно отгоняя муху. — Серая мышь, он говорит. Ни рыба ни мясо. Тортики какие-то пекла когда-то, потом перестала. Скучная. Он прям так и говорит — я с ней засыхаю.
Антисептик. Мокрая шерсть. Запах страха. Только теперь я не была уверена, чей это страх — животных в очереди или мой.
Кольцо провернулось. Три. Четыре. Пять.
Борис в переноске замолчал. Совсем. Даже дизельный мотор заглох. Семь килограммов рыжего кота слушали рыжую девушку с тем же выражением, с каким, наверное, слушала и я: с остекленевшим ужасом.
— Мы скоро съедемся. — Она проверяла телефон. — Он квартиру уже показывал. Хамовники, знаете? Большая, с видом. Говорит, жена съедет, и мы заживём. У него там духовка офигенная стоит — ну я, правда, не готовлю, мне доставка, но всё равно красиво.
